Век живи, век учись, а разультат ты и сам знаешь

 Сказания Длинного лука

Г.К. Честертон

Глава VIII

Последний ультиматум Лиги длинного лука.

Мистер Роберт Оуэн Худ прошел через библиотеку, уставленную темно-коричневыми томами с пакетом из коричневой бумаги в руке; какой-нибудь беспардонный тип (вроде его друга, мистера Пирса) мог бы ляпнуть: “забурел”. Впрочем, он уже вышел в залитый солнечным светом сад, где его жена накрывала стол к чаю - она ожидала гостей. Даже в ярком дневном свете он выглядел на удивление мало изменившимся, несмотря на долгое и бурное время, прошедшее с тех пор, как он встретил будущую жену в долине Темзы и умудрился-таки поджечь Темзу. То пламя, разрастаясь в пространстве и времени, превратилось затем в огненный шквал, пожравший многое в современной цивилизации; но (как утверждают его сторонники) спасло сельское хозяйство Англии и открыло новую и исполненную надежд главу английской истории. Его угловатое лицо покрылось изрядным количеством морщин, но копна медных волос осталась столь неизменной, будто он носил медный парик. Его жена, Элизабет, изменилась еще меньше, поскольку была моложе; у нее был тот же чуть нервный или близорукий взгляд, как оживляющее прикосновение к прекрасному изваянию из золота и слоновой кости. Но, не будучи старой, она всегда выглядела немного старомодной, поскольку происходила из забытой уже аристократии, чьи женщины двигались с какой-то серьезной грацией меж старых имений еще до того, как титулы стали продаваться подобно капусте, а евреи стали ссужать деньги сквайрам. Но и муж ее был старомоден - хотя он только что принял участие в победоносной революции и носил революционное имя, были у него свои предрассудки, вроде желания, чтобы его жена была леди - и желательно, именно эта леди.

- Оуэн, - сказала она, поднимая от стола встревоженно-суровый взгляд, - ты опять накупил старых книг”.

- На этот раз, книги оказались совершенно новыми, - ответил он, - хотя, пожалуй, в определенном смысле все это уже древняя история.

- Какая древняя история? - спросила она. - Вавилон или Древний Китай?

- Это рассказ о нас.

- Надеюсь, ты шутишь, - сказала она. - Но что ты имеешь в виду?

- Я хочу сказать, что это история Нашей Революции, - сказал Оуэн Худ, - подлинный, из первых рук отчет о славных победах, как говаривалось в прежних передовицах. Великая война 1914 года ввела моду написания истории событий едва ли не до того, как они произойдут. Война еще шла, а ее образцовые истории уже создавались. Наша маленькая гражданская война, слава Богу, наконец закончилась; и вот вам ее свежеотпечатанная история. Написал это человек довольно умный, независимый, но многое понимающий и с доброй долей иронии. Лучше всего ему удалось описание Битвы Луков.

- Я не стала бы называть это нашей историей, - тихо отозвалась Элизабет. - Я всей душой благодарна судьбе за то, что никто не может записать нашу историю и вставить ее в книгу. Помнишь, как ты прыгнул в воду за цветами? По мне, так ты именно тогда поджег Темзу.

- Своей рыжей шевелюрой, - отшутился он, - но не думаю, что я поджег Темзу. Пожалуй, это Темза подожгла меня. Только не забывай, что ты всегда была духом потока и божеством долины.

- Надеюсь, все-таки, я еще не настолько древняя.

- Ты только послушай,  - вскричал ее погруженный в книгу муж. - “Согласно общему убеждению, превалировавшему до последнего победы движения аграриев под предводительством Длинного Лука, революционные преобразования никоим образом не могли иметь место в Англии. Последний же успешный протест аграриев...

- Оторвись же ты от этой книги! - взмолилась жена. - Гость пришел.

Гость оказался преподобным Диком Уайтом, человеком, также сыгравшим выдающуюся роль в последнем триумфе; роль, которая временами превращала его в настоящего вождя масс, вроде фермерского епископа; но в частной жизни его седеющие волосы были неизменно дурно причесаны, чтобы не сказать встрепаны, орлиное лицо выражало отчаянную устремленность или пылкое негодование, а речь ничуть не отличалась от его эпистолярного стиля, неизменно оказываясь чересчур стремительной и взрывной, чтобы что-либо прояснять.

- Слушайте, - кричал он, - я об этой идее, слышали?... Енох Оутс писал об этом из Америки, и он конечно, добрый малый и все такое, но он все-таки остается американцем, и думает, что все это очень просто. Но вы же сами видите, что это вовсе не так просто, что до турков и все такое. Хорошо ему говорить о Соединенных Штатах...

- Ни слова о Соединенных Штатах, - весело перебил его Худ. - Только Гептархия![1] Вы лучше послушайте это - эпос о нашей собственной Гептархии, история нашей собственной домашней войнушки. - “Последний успешный протест аграриев...”

Он снова был прерван появлением еще двух гостей: безмолвным приходом полковника Крейна и очень шумным вторжением капитана Пирса, явившегося со своей женой из деревни, где они обосновались в наследном кабаке “Голубой Вепрь”. Супруга Уайта, оставалась в деревне, а жена Крейна, так долго занимавшаяся в своей студии производством военных плакатов, была теперь не менее занята созданием плакатов мирных.

Худ принадлежал к тем людям, кого книги почти буквально захватывали и поглощали. В его отношении не было преувеличением сказать, что он погрузился в книгу, как неосторожный путешественник может увязнуть в болоте или каком-нибудь экзотическом людоедском растении тропиков, с той лишь разницей, что этот путешественник неизменно оказывался настолько загипнотизированным, что и не пытался сопротивляться. Он мог вдруг замолчать посреди фразы и вернуться к чтению, или же приняться читать вслух с неимоверной страстью, споря с кем-то из книги и совершенно не обращая внимания на тех, кто находится в комнате. Не будучи, в общем, человеком невоспитанным, он мог сомнамбулически проплыть через чужую гостиную к чужим книжным полкам и исчезнуть в них, подобно дремучему семейному призраку. Он мог проехать сотню миль, чтобы на час повидаться с другом - и провести половину этого часа, сунув голову в какой-нибудь странный фолиант, которого ему прежде не приходилось видеть. Все это проделывалось с какой-то почти жуткой бессознательностью. Его жене, хранившей старосветские представления об обязанностях хозяйки, приходилось, порой, делать двойную работу.

- “Последний успешный протест аграриев”, - жизнерадостно начал Худ, в то время  как его жена торопливо поднялась навстречу еще двум гостям. Это были профессор Грин и командор Белью Блэр - неожиданная дружба давно связала самого практичного и самого непрактичного из братства Длинного Лука. Дружба эта, как заметил однажды Пирс, надежно укоренилась в квадратном корне из минус бесконечности.

- Как хорош ваш сад, - говорил хозяйке Блэр. - Нечасто нынче встретишь такие клумбы, но я всегда считал, что старые садовники правы.

- Боюсь, почти все здесь выглядит старомодным, - отвечала Элизабет, - но мне так нравится. А что ваши дети?

- Последний успешный протест аграриев, - заметил ее муж четко и внятно, - несомненно...

- Вот смех, - сказала она, действительно рассмеявшись. - С чего это тебе вздумалось читать вслух историю войны людям, которые в ней участвовали, и прекрасно знают, как это было на самом деле?

- Примите мои извинения, - сказал полковник Крейн. - Весьма неучтиво с моей стороны противоречить даме, но здесь вы ошибаетесь. Солдат в последнюю очередь узнает о том, что на самом деле произошло. На другой день ищет в утренней газете реалистическое описание того, что не происходило вовсе.

- Тогда вы лучше читайте, Худ, - сказал Хилари Пирс. - Полковнику не терпится узнать, погиб ли он в бою, или же правы те, кто утверждает, что он был повешен как шпион на том самом дереве, куда забрался, дезертировав из действующей армии.

- Скорее я хотел бы узнать, что они из этого сделали, - сказал полковник. - В конце концов, мы были слишком в гуще событий, чтобы разглядеть их. То есть, разглядеть в целом.

- Если Оуэн начнет, - сказала дама, - это на несколько часов.

- Может быть, - начал Блэр, - лучше бы нам...

- Последний успешный протест аграриев, - авторитарно заметил Худ, - несомненно следует отнести на счет экономических преимуществ аграрного населения. Оно может кормить город или же отказаться кормить город; и этот вопрос довольно рано встал в политике крестьянства западных земель. Никогда не изгладится из памяти сцена на Паддингтонском вокзале в первые дни восстания. Люди, выросшие в привычке видеть несчетные утренние шествия несчетных колонн и шеренг огромных молочных бидонов, казавшихся свинцовыми в сером, засаленном свете; эти люди взирали теперь в пустоту, где воспоминание о таких безделицах сияло, как украденное серебро. Сэр Хорас Хантер был совершенно прав, страстно заявляя, когда ему поручили решение крайне гигиенической проблемы поставок молока, что не составило бы никакого труда наладить производство металлических бидонов, может быть даже улучшенной конструкции, и сделать это с той решительностью и оперативностью, какая совершенно не под силу дремучему Сомерсету. Он давно придерживался того мнения, пояснял ученый доктор, что форма бидонов, в особенности малых бидонов, оставляемых у дверей бедных домов, оставляла желать лучшего, и весь процесс размещения этих мелких объектов в подвалах частных домов подлежал серьезнейшему рассмотрению на предмет нерационального использования пространства. Публика, однако, проявила полное безразличие к этому новому взгляду и не желала забывать о старой потребности в молоке, в отношении которого, как утверждалось, существовало несправедливое преимущество человека, имеющего корову, перед человеком, имеющим только бидон. Но  рассказ о том, как Хантер ополчился на лозунг аграриев, провозгласив политику “Трех Полок и Бидона”, был, по всей видимости, издевательским вымыслом его врагов.

Эти забастовки аграриев повторялись периодически, пока не превратились в крестьянскую войну. Они стали результатом попыток заставить фермеров подчиниться определенным общим установлениям и предписаниям относительно повседневного поведения, платья и диеты, которые сэр Хорас Хантер и профессор Хейк выработали в большой государственной лаборатории по производству ядов и боевых отравляющих газов. Были все основания для подозрений, что люди - в особенности молодежь - в сельской местности нередко пренебрегали правилом относительно гуттаперчевых масок, а также правилом, предписывающим работникам, полностью покрывать себя антисептической смолой; и, соответственно, для командирования инспекторов из Лондона, чьи попытки провести правила в жизнь приводили к прискорбным сценам насилия. Было бы, однако, ошибкой относить весь этот огромный социальный катаклизм за счет каких-то местных аграрных противоречий. Причины следует также искать в общем состоянии общества - в особенности политического общества. Граф Иденский был, по старым парламентским стандартам, искусным государственным мужем, но он уже был стар, когда затеял свой последний поход на крестьян в форме национализации земли; и всеобщие выборы, ставшие его результатом, легли, в основном, на плечи его сподвижников, таких как Хантер и Лоу. Вскоре стало очевидным, что некоторые иллюзии эпохи Идена успели протереться почти до дыр. Оказалось, что демократию не всегда можно запугать, даже угрожая выбором правительства.

Нельзя также отрицать, что всеобщие выборы 19** года с самого начала приобрели характер некоторой ирреальности благодаря определенным официальным иллюзиям. Существовало обыкновение, основанное на невинном и гуманном обмане, практикуемом на экзальтированных провинциальных незамужних леди, в рамках которого личные секретари премьер-министра представлялись самим этим политиком, иногда довершая невинное самозванство причесывая волосы, нафабривая усы или нося очки на манер своего господина. Когда это обыкновение было распространено на общественные трибуны, сорность его несомненно увеличилась. В последние дни почтенного государственного мужа фиксировалось не менее пяти Ллойд Джорджей, одновременно объезжающих страну, и что современный ему канцлер казначейства появлялся одновременно в трех разных городах, пока оригинал всех этих копий, сам популярный и блестящий Канцлер, наслаждался заслуженным отдыхом на озере Комо.[2] Случай с двумя одинаковыми лордами Смитами, появившимися плечом к плечу на одной трибуне (из-за просчета партийных агентов), хотя и воспринятое аудиторией добродушно и с юмором, не слишком способствовало увеличению кредита доверия парламенту как таковому. Было, конечно, некоторое преувеличение в выдумке сатирика о целой колонне одинаковых премьер-министров, ежеутренне попарно марширующей по Даунинг Стрит,[3] чтобы разойтись затем по своим постам, но подобные анекдоты  были популярны и широко распространялись, в особенности деятельным молодым человеком, которому приписывалось авторство большинства из них - капитаном Хилари Пирсом, прежде служившем в военно-воздушном корпусе.

Но если справедливы рассказы о такой безделице, как полдюжины премьер-министров, то еще справедливее и серьезнее вопрос партийных программ и обещаний. Заголовок программы каждой партии со старым посулом “Каждый человек - миллионер” давно уже стал пустой формальностью, вроде декоративной рамки. Но нельзя все же отрицать, что всеобщее использование этой фразы вместе с таким же всеобщим ощущением безосновательности надежд на то, что кто-либо из политиков претворит ее в жизнь, несколько ослабило силу слова в политических делах. И хорошо бы еще, если бы государственные деятели держались этих общепринятых и всем знакомых формальностей. К сожалению, в пылу борьбы с грозной организацией Лиги Длинного Лука, они стремились поразить своих последователей новыми нелепостями вместо того, чтобы оставаться верными старым, испытанным нелепостям, уже не раз служившим им добрую службу в прошлом.

Так, неразумно было со стороны лорда Нормантауэрса столь далеко отойти от своих неизменных принципов воздержания, что пообещал всем своим рабочим по бутылке шампанского за каждой едой, если они выполнят заказ на поставку снаряжения для подавления восстания Лиги Длинного Лука. Великий филантроп несомненно имел самые добрые намерения, как давая скоропалительное обещание, так и осуществляя его более резонное выполнение. Но когда рабочие-оружейники обнаружили, что шампанские бутылки, хоть и тщательно покрытые золоченой фольгой, содержали на самом деле ничто иное, как гигиенически кипяченую воду, результатом оказалась внезапная и сенсационная забастовка, которая парализовала выпуск снаряжения и привела к первым невероятным победам Лиги Длинного Лука.

В результате произошла одна из самых поразительных войн в истории человечества - односторонняя война. Одна сторона ничего бы не значила, не будь другая бессильной. Меньшинство не могло бы сражаться долго, да только большинство не могло сражаться вовсе. Все существовавшие общественные институты настолько потеряли доверие к себе, что превратились в пыль из рассыпавшихся атомов. Что толку было обещать людям повышения зарплаты, если они вообще не верили в ее получение, издевательски поминая лорда Нормантауэрса и его марку шампанского? Что толку было говорить каждому, что он получит премию, если уже двадцать лет обещал сделать его миллионером? Что толку было премьер-министру клясться честью с трибуны за трибуной, если все давно знали, что это не премьер-министр вовсе? Правительство устанавливало налоги, но они не платились. Оно мобилизовывало армии, но они не двигались с места. Оно представило модель новой всесокрушающей пушки, но никто не хотел эту пушку производить и никто не хотел из нее стрелять. Мы все помним тот романтический кризис, когда сам гениальный профессор Хейк приехал к сэру Хорасу Хантеру, министру Научно-социальной организации, с новым взрывчатым веществом, способным расколоть всю геологическую формацию и утопить эти островки в Атлантике, но не смог убедить ни кебмена, ни кого-нибудь из клерков помочь ему вытащить образец из кеба.

Против всей этой анархии нарушенных обещаний встала маленькая организация Лиги Длинного Лука, крепкая, верная и надежная. Длиннолучники прославились под прозвищем Лгуны. Всюду, как припев повторялась шутка или присловье “Достойны веры лишь Лгуны”. Они находили новых и новых людей, готовых на них работать, поскольку все знали, что они заплатят любую обещанную зарплату, и никогда не обещают того, что не могут сделать. Прозвище стало ироническим символом идеализма и достоинства. Каждый гордился точностью и даже педантизмом в своей добросовестности и надежности, потому что он был Лгуном. Вся эта странная организация возникла из довольно диких пари и дурацких розыгрышей, которые позволяла себе компания чудаков. Но они гордились своим логичным, может быть, несколько буквальным обыкновением выполнять свои клятвы относительно белых слонов и летающих свиней. Соответственно, когда они решились встать на сторону политики крестьянской собственности на землю и были поддержаны деньгами американского оригинала для распространения этого веяния по всей западной Англии, они поставили перед собой более серьезную задачу в той же области. На издевательства своих врагов относительно “мифа о трех акрах и корове” они отвечали: “Да, это такой же миф, как прыжок коровы через луну. Только наши мифы становятся правдой”.

Необъяснимое и поистине невероятное завершение этой истории стало следствием нового факта - факта реального существования нового крестьянства. Эти люди получили в полное владение свои новые фермы на основании акта дарения Енохом Оутсом в феврале 19** года, и, таким образом, уже многие годы жили на этой земле, когда лорд Иден и его кабинет обратились, наконец, к схеме национализации земли, в соответствии с которой семейные очаги этих фермеров подпадали под официальный контроль. Эта странная и необъяснимая вещь, крестьянская натура, прошла, тем временем, большой путь. Выяснилось, что правительство не может перемещать таких людей с места на место, как то делается с городской беднотой при реконструкции улиц или разрушении трущоб. Это оказалось не перемещением пешек, а выпалыванием растений, и притом пустивших корни очень глубоко. Короче говоря, правительство, уже обратившееся к политике, которую принято называть социализмом (руководствуясь при этом сугубо консервативными соображениями), встретило то же сопротивление крестьянства, какое поставило в тупик большевистское правительство России. Когда же лорд Иден и его кабинет привели в движение всю военную машину подавления, чтобы сокрушить этот маленьких эксперимент, он встретил такое восстание крестьянства, каких Англия не знала со времен средневековья.

Рассказывают, что люди Длинного Лука так далеко зашли в своей средневековой символике, что оделись в ярко-зеленую форму, удалившись, на манер Робин Гуда, в леса. Совершенно точно известно, что они действительно пустили в ход оружие, давшее имя их организации, и, как ни странно (мы увидим это позже) отнюдь не безрезультатно. Но надо четко понимать, что когда новые крестьяне в леса подобно разбойникам, они себя отнюдь таковыми не чувствовали. Вряд ли даже они чувствовали себя повстанцами. С их точки зрения они были - и давно были - законными собственниками своих полей, а чиновники, явившиеся для конфискации, как раз и были грабителями с большой дороги. Таким образом, когда лорд Иден объявил Национализацию, они встали тысячами, как их отцы поднимались против пиратов или волков.

Правительство действовало очень оперативно. Оно немедленно выделило пятьдесят тысяч фунтов мистеру Розенбауму Лоу, распоряжение которыми было мудро оставлено на его усмотрение в виду остроты кризиса, с теми только указаниями, что ему следует детальным образом изучить ситуацию. Он оправдал доверие, и по самом серьезном размышлении и с чувством величайшей ответственности избрал мистера Леонарда Крампа, блестящего молодого финансиста (а ведь это был не единственный его племянник) в качестве командующего действующей армии. В боевых действиях, однако, удача традиционно проявляет постоянство лишь в своей непредсказуемости. Вся интеллектуальная мощь, все присутствие здравого смысла, которые позволили Крампу отложить бросок на Потоси-Бэнк, не компенсировали тот факт, что Крейн и Пирс случайно обладали элементарными знаниями стратегии.

Прежде чем приступить к обсуждению успеха, достигнутого этими командирами в тех довольно жестоких условиях боевых действий, которые им пришлось принять, следует отметить, разумеется, что даже на их стороне были некоторого рода научные ресурсы - эксцентричного, но эффективного рода. Научный гений Белью Блэра вооружил его сторону многими секретными процессами, имеющими отношение к авиации и аэронавтике, и особенностью этого необычайного человека было то, что его секретные процессы действительно достаточно долго оставались в секрете. Поскольку он никому не пытался продать их. Это мечтательное донкихотство являло яркий контраст с трезвыми взглядами бизнесменов, понимавших, что реклама - душа бизнеса. Некоторое время назад они успешно отказались от устаревшего сентиментального предрассудка, мешавшего солдатам и морякам рекламировать наилучшие методы победы над противником. Мы все помним многокрасочные объявления тех дней, сделавшие явным столько тайного. “Погрузитесь в субмарине Смита - Подводная прогулка для патриотов” или “Передвижной блиндаж Даффина превращает войну в удовольствие”. Реклама не может не достигнуть цели. Название самолета, выписанное розовыми и бледно-зелеными огнями не может не стать символом завоевания воздуха, и патриотический государственный деятель, тщательно обдумывающий, какой тип линкора наилучшим образом защитит берега его страны, бессознательно и тонко попадает под влияние имени, много раз попадавшегося на глаза на движущихся ступенях эскалатора на Имперской выставке. И не может быть никаких сомнений в блестящем успехе, сопутствующем тем научным исследованиям, которые делятся своими успехами с рынком. Методы командора Блэра отличались характером частным, скрытным, и совершенно не находили общественного признания. По иронии судьбы это оказалось преимуществом безвестного и скрытного оригинала, который ни разу не рекламировал свое оружие, пока не применил его. Да он продемонстрировал несколько потешных воздушных шаров и фейерверков проделки ради, но секреты, которые считал важными он прятал в расселинах валлийских гор со странным и задубелым безразличием к принципам коммерческого распространения и рекламы. Конечно, он не мог осуществлять крупномасштабные проекты, имея дефицит капитала, недостаток которого столь часто оказывался фатальным для изобретателей и делал изобретение машины бесполезным для того, кто не смог открыть еще и миллионера. Но нельзя отрицать, что когда та или иная его машина приводилась в действие, она всегда бывала действенной, вплоть до убийства миллионера, который мог бы профинансировать ее. Поскольку миллионеры настолько последовательно культивируют в себе добродетель саморекламы, что им трудно бывает оказаться вдруг неизвестными и незаметными, даже во время боевых действий, когда они этого самым страстным образом желали. Серьезно обсуждался вопрос о признании миллионеров небоеспособными и освобождении их от военной службы как национальное достояние межнационального значения, вроде соборов или Парфенона. Говорят, была еще альтернативная схема камуфлирования миллионеров теми же методами, какими пушка превращается в часть ландшафта, и что капитан Пирс потратил немало красноречия, убеждая мистера Розенбаума Лоу, насколько было бы лучше для всех партий, если бы его лицо могло сливаться с пейзажем уже на небольшом расстоянии или же принимать вид глухой стены или деревянного столба”.

- Поразительно, - перебил внимательно слушавший Пирс, - что он обвинил меня в личных нападках. Именно в тот момент, когда я пытался отмести все то личное, что могло бы встать между нами, он обвинил меня в личной неприязни.

Худ продолжал читать, будто ничего не было сказано.

“Воистину успех Блэровых изобретений вскрыл порочность во всеобщем коммерческом споре. Мы говорим о конкуренции между двумя сортами мыла, джема или какао, но это конкуренция продаж, а не действия. Мы не заставляем двух человек есть два сорта, чтобы затем измерить, чья удовлетворенная улыбка будет лучистей. Мы не даем двум людям два сорта какао, чтобы пронаблюдать, который из них переносит эту пытку с большим отвращением. Но пушки-то мы заставляем соперничать в деле, и в случае с Блэром менее разрекламированная пушка оказалась лучше. Но так или иначе, его научный гений мог повлиять лишь на ограниченную часть боевых действий, тогда как война велась на широких пространствах и велась гораздо более примитивными, порой почти доисторическими методами.

Все специалисты, разумеется, признают, что победы Крейна и Пирса явились серьезным нарушением стратегической науки. Сами победители впоследствии любезно признали этот факт, но к тому времени уже поздно было исправлять ошибку. Чтобы понять происшедшее, необходимо взять в расчет курьезное состояние, до которого дошли многие элементы общественной жизни непосредственно накануне взрыва. Именно эта парадоксальная общественная ситуация привела кампанию в противоречие со столькими положениями военной науки.

Например, есть общепризнанное положение военной науки, что армии зависят от дорог. Но всякий, кто обращал внимание на состояние лондонских улиц, начавшее проявляться уже в 124 году, поймет, что дорога не есть нечто настолько простое и статичное, как это представлялось римлянам. Государство приняло для самого широкого дорожного строительства материал, хорошо нам всем знакомый по рекламе под названием “Нобумпо”, обеспечив таким образом и удобство путешествующих и награду своему верному стороннику, размещением большого заказа у мистера Хагга. Наличие у некоторых членов правительства акций Нобумпо усиливало их энтузиазм в деле гражданского строительства. Но как несомненно было повсюду замечено, одним из многих преимуществ Нобумпо, свежесть поверхности которого столь приятна для пешеходов, все покрытие может (и должно) заменяться каждые три месяца для удобства путешествующих, а также поощрения и выгоды торговли. Вышло так, что в самый момент общественного взрыва все сельские дороги, в особенности на западе, пришли в такую негодность, будто это были самые оживленные магистрали Лондона. Уже это одно послужило уравниванию шансов или даже повышению их у партизанских сил, вроде тех, что исчезли в лесах и продвигались под укрытием древесных крон. В современных условиях оказалось, что тщательно избегая дорог, все-таки остается более или менее возможным передвигаться с места на место.

Еще один общепризнанный факт военной науки: лук является безнадежно устаревшим оружием. А ничто не может быть досаднее для хорошего вкуса, чем быть убитым безнадежно устаревшим оружием, особенно после того, как нажатие на курок эффективного оружия, не производит никакого видимого эффекта. Такова была судьба немногочисленных несчастных подразделений, предпринявших вторжение в леса и попавших под ливень стрел, сыпавшихся из непроходимой чащи. Поскольку нужно помнить, что условия этой необычайной кампании перевернули с ног на голову стандартное военное правило служб снабжения. Механизированные коммуникации теоретически ускоряют снабжение, тогда как снабжение отрезанных частей, живущих в полевых условиях быстро исчерпывается. Но фактор механизации также зависит от морального фактора. При нормальных условиях амуниция производится с несравненной скоростью фабриками Пула и доставляется с призовой скоростью машинами Блинкера - но не в тот момент, когда мятежные рабочие заняты многократным окунанием Пула в большой бак на его же заводе или в более спокойной загородной атмосфере, где всякие бродяги устраиваются на ночлег в машинах Блинкера, случайно задержавшихся в пути. Повсюду происходило одно и то же: как крупный фабрикант нарушал свои обещания рабочим, производящим снаряжение, так и водители грузовиков не могли сдержать посулы бездельникам и бродягам, помогавшим им преодолеть возникшие в дороге временные трудности - и вся система снабжения нарушилась из-за нарушенного обещания. С другой стороны, снабжение незаконных формирований было, в определенном смысле, неисчерпаемым. Имея на своей стороне лесорубов и кузнецов, они могли изготавливать свое грубое средневековое оружие повсюду. Попусту профессор Хейк прочитал целый цикл популярных лекций, доказывая низшим сословиям, что, имея в виду длительную перспективу, им экономически выгодно быть убитыми в сражении. Капитану Пирсу приписывают следующие слова: “Я готов признать в профессоре ботаника и экономиста, но как ботаник он еще не открыл для себя, что пушки и снаряды не растут на деревьях. А луки и стрелы - растут.

Но случай, который доставит больше всего трудностей историкам, которые попытаются описать его, это триумфальная победа, широко известная под названием “Битвы Луков”. На самом деле, она изначально называлась “Битвой Луков Божьих”, отражая одну фантастическую похвальбу, столь же странно осуществленную, которую, якобы, обронил знаменитый Пастор Уайт, бывший кем-то вроде народного капеллана или отца Тука в этой новой шайке Робин Гуда. Явившись парламентарием к сэру Хорасу Хантеру, этот священник, по слухам, угрожал правительству чем-то вроде чуда. Выслушав насмешки по поводу архаичных длинных луков, он ответил: “Да, у нас длинные луки, а будут еще длиннее - самые длинные луки из тех, что видел мир - луки выше домов, луки, данные нам Самим Богом, достаточно большие, чтобы прийтись впору его гигантским ангелам”.

Вся эта битва, историческая и решающая, покрыта мраком, вроде той грозовой тучи, что тяжело нависла на рассвете того мрачного ноябрьского дня.  Будь в правительственных силах кто-нибудь хорошо знакомый с западной долиной, в которой они собирались сражаться, такой человек непременно заметил бы, что сам ландшафт выглядел по-иному - имел вид новый и неестественный. Насколько это можно было разглядеть в неверном утреннем свете, сама линия древесных крон на фоне неба изменила свою форму - будто сгорбилась. Но планы были составлены в Лондоне задолго до этого по образцу той дальновидности, твердости в достижении цели и окончательного успеха, которые всегда будут связываться с именем последнего императора Германии. Перед войсками стоял лес, обозначенный на карте, и этого было достаточно, чтобы армия двинулась к нему, как бы странно низким не выглядел вход.

Затем случилось нечто, чего не в состоянии были описать даже выжившие очевидцы. Темные деревья, казалось, вдруг выросли вдвое, как в кошмарном сне. В полутьме весь лес будто снялся с земли подобно птичьей стае, перевернулся в воздухе и ревущим морским валом качнулся на пришельцев. Вот смутное описание того, что привиделось тем, кому довелось это увидеть, но немногим из них пришлось еще хоть что-нибудь повидать в своей жизни. Одновременно с оборотом этого колеса из качающихся деревьев с неба обрушился каменный дождь – бревна, камни, копья и всевозможные снаряды мостили поле, хороня под новой мостовой наступающие войска. Утверждают, что искусные плотники, примкнувшие к Длинному Луку, ухитрились обратить деревья в колоссальные катапульты, рассчитав, как согнуть сучья, а то и сами стволы до предела, что давало огромную живую энергию упругости при их высвобождении. Если это верно, то карьера Длинного Лука получила здесь достойное завершение, и довольно курьезным образом подтвердилась фантастическая похвальба пастора Уайта, сказавшего, что луки будут впору гигантам, и что сотворил эти луки Господь”.

- Да, - перебил порывистый Уайт, - а знаете, что он сказал мне на это?

- Кто сказал, что он сказал и в ответ на что? – терпеливо переспросил Худ.

- Да Хантер же этот, - ответил священник. – Этот хлыщ-доктор, обратившийся в политика. Знаете, что он заявил, когда я сказал, что мы получим луки от Господа?

Оуэн Худ молча раскурил сигару.

- Да, - твердо сказал он затем. – Думаю, я могу точно угадать его слова. Я неотступно наблюдал за ним двадцать лет. Бьюсь об заклад, он начал так: “Я не называю себя священником.”

- Верно, совершенно верно, - воскликнул пастор, от удовольствия подскочив на стуле, - именно так он и начал: “Я не называю себя священником, но полагаю, что во мне есть почтение и хороший вкус. Я не тащу религию в политику”. А я ему: “Это заметно”.

Мгновением позже он, по своему обыкновению, перескочил на другое:

- И это напоминает мне о том, ради чего я пришел, - воскликнул он. – Енох Оутс, ваш американский друг, как раз тащит религию в политику – только это чисто американская религия. Он рассуждает о Соединенных Штатах Европы и хочет познакомить вас с каким-то литовским пророком. Похоже, эта литовская партия основала движение за Всемирную Крестьянскую Республику или Мировую Державу Рабочих на Земле; но пока добрались только до Литвы. Похоже, они склонны прихватить по пути Англию после неожиданного успеха английской аграрной партии.

- Нашли с кем рассуждать о Мировой Державе, - проворчал Худ. – Разве не сказал я вам, что предпочитаю Гептархию?

- Как вы не понимаете? – возбужденно перебил Хилари Пирс. – Какое нам дело до международных республик? Мы можем перевернуть Англию вверх ногами, если вздумается, но думаем-то мы только об Англии, чем бы вверх она ни была. Что ни возьми: наши имена и словечки, сами наши пари и шутки, с которых все началось - они и переводу не поддаются. Только англичанин может съесть свою шляпу - никогда не слышал, чтобы испанец грозил съесть свое сомбреро, или китаец - сжевать свою косу. Поджечь можно только Темзу, а не Тибр или Ганг, поскольку таких присловий никто не слышал. Что проку говорить о белых слонах в странах где на каждом шагу белые слоны? Езжайте в Париж и скажите французу: “Pour mon chateau, je le trouve un elephant blanc” - он немедленно пошлет за двумя судебными экспертами на предмет серьезного обследования вашей психики, как если бы вы назвали его автомобиль зеленым жирафом. Нет смысла уговаривать чехословацких свиней летать, или югославскую корову - прыгнуть через луну. Да ваш несчастный литовец с ума сошел бы от одного нашего названия. Нет никаких оснований надеяться, что его земляки говорят о стрелках из длинного лука, когда имеют в виду лгунов. Мы говорим о долговязых историях, но высокая проза может означать правдивое повествование на разговорном литовском.

- Надеюсь, и долговязые истории бывают правдивыми, - сказал полковник Крейн, - а люди им не верят. Но ведь те же люди назовут очень долговязой историю о высоких деревьях, метающих дротики и камни. Боюсь, это станет расхожей небывальщиной.

- Все наши битвы небывальщиной начинались и закончатся, - сказал Оуэн Худ, наблюдая, как дым его сигары серебристо-серыми арабесками поднимается к небу. - Они запомнятся лишь как забавные легенды, если вообще запомнятся - помогут скоротать час-другой, заполнят пустую страницу - на даже рассказчик не примет их всерьез. Все это закончится дымом, вроде этого - круговертью опрокинутых форм, на мгновенье застывших в воздухе. И хотел бы я знать, многие ли из тех, кого они заставят улыбнуться или зевнуть, сообразят, что нет дыма без огня.

Помолчали. Потом полковник встал - одинокая фигура в строгом официальном костюме - и серьезно попрощался с хозяйкой дома. Смеркалось, и он знал, что его собственная жена, известная художница, заканчивает работу в студии, а он всегда с нетерпением предвкушал разговор с ней перед ужином, который часто состоял у них почти из одних разговоров. Однако подойдя к своему старому дому, он по какой-то прихоти отложил встречу на несколько минут и прошел на зады, в свой старый огород, где его старый слуга Арчер все стоял, опершись на лопату, как во времена допотопные.

Просто остановился на мгновение в меняющемся мире, как остановился в то далекое воскресенье в начале всех этих дел. Идол южных морей все стоял в углу, пугало все щеголяло пожертвованной шляпой, капустные качаны выглядели такими же зелеными и крепкими, как их выдернутый некогда собрат, вслед за которым было сдернуто с места столь многое.

Странная штука, - сказал он. - Прав был Хилари, говоря об аллегориях, которые изображаешь, сам того не ведая. Понятия не имел, что затеваю, когда сорвал капусту и надел ее, ради пари. Чертовски неловкое состояние, откуда мне было знать, что принимаю муки за символ. И за верный символ, ибо мне довелось увидеть Британию, увенчанную капустой. Хоть и говорили, что Британия правит морями, землей она править не могла -  собственной землей ходившей под нами, как в землетрясение. Но пока вижу капусту - надеюсь. Арчер, друг мой - в этом вся соль: страна, что хочет обойтись без капусты, обречена. И даже на войне часто воюешь капустой не меньше, чем пушечными ядрами.

- Да, сэр, - почтительно отозвался Арчер. - Еще капусту, сэр?

Полковник Крейн вздрогнул.

- Нет, благодарю, не благодарю, - торопливо отказался он. И пробормотал поворачиваясь. - Ничего особенного не имею против революций, но не хотел бы проходить через все это еще раз.

И он быстро зашагал вокруг дома, окна которого уже затеплились приглушенным светом - к жене.

Арчер остался один. Он прибирался в огороде после дня трудов, да двигал цветочные кадки – одинокая темная фигура на фоне заката и сумерек, спускавшихся будто серый занавес с пурпурной каймой; а еще не зашторенные окна, полные света ламп, расцвечивали золотыми прямоугольниками лужайки и мощеные дорожки. Может, оно и правильно, что он остался один, потому что один лишь он во всех этих переменах остался совершенно неизменным. Может быть, его фигуре более всего и подобало стоять темным силуэтом на темнеющей сцене, потому что тайна его непеременчивой важности остается большей загадкой, чем вся сумятица со всеми остальными. Никакая революция не сможет революционизировать мистера Арчера. Были попытки снабдить такого превосходного садовника собственным садом, собственной фермой – в согласии с модной политикой. Но он не желал приспосабливаться к новому миру. И умирать не желал, что вменяется ему в обязанность принципами эволюции. Он был просто пережитком, но демонстрирующим поразительную склонность пережить все на свете.

Вдруг одинокий садовник понял, что не один. Поверх живой изгороди на него глядели голубые пылающие угли мечтательных глаз некоего лица, чей цвет и профиль слегка напоминали Шелли.[4] Невозможно представить, чтобы мистер Арчер слыхал о таком человеке, как Шелли – к счастью он узнал в госте друга своего хозяина.

- Простите, если я ошибаюсь, гражданин Арчер, - сказал Хилари Пирс с патетической серьезностью, - но мне показалось, что вы не участвовали в движении, что человеку ваших достоинств не нашлось места в кампании Длинного Лука. Не странно ли? Разве вы не Арчер? Разве само ваше имя не возвышает к вам свой укоризненный глас? Не вам ли подобает пускать больше стрел и рассказывать больше небылиц, чем всем прочим? Или может быть, за вашей неподвижностью кроется более глубокая тайна, вроде той, что может скрывать садовая скульптура? Не садовый ли вы бог, более прекрасный, чем этот идол Южных морей и более почтенный, чем Приап?[5] Быть может, вы не смертный Стрелец? Не Аполлон[6] ли вы на службе этого милитаризированного Адмета,[7] успешно – да, успешно, скрывающий от меня свое сияние? – Он помолчал, ожидая ответа, и, не дождавшись, продолжал тише. – Или вы тот, иной стрелец, чьи стрелы несут не смерть, а жизнь и плодородие, чьи стрелы укореняются подобно цветущим деревцам, подобно кустам, которые вы сажаете на своем огороде? Не тот ли вы, кто поражает солнечным ударом не голову, но сердце, и не вы ли поразили нас всех по очереди тем романтизмом, который пробудил эту революцию? Ведь без этого духа плодородия и продолжения рода, все это было бы пустыми видениями? Быть может вы и впрямь бог любви, и не ваши ли стрелы ужалили нас, заставив каждого рассказать свою историю? Я не назову вас Купидоном, - сказал он, будто протестуя и оправдываясь. – Я не назову вас Купидоном, мистер Арчер, ибо вижу в вас не языческого бога, но символ, очищенный и одухотворенный почти до христианского смысла, какой мог бы явиться Чоссеру или Боттичелли. Нет, это вы, одетый не в языческую пестроту, а скорее в геральдические цвета, дули в золотую трубу, когда Беатриче приветствовала Данте на мосту. Так вы и впрямь Стрелец, и это вы дали каждому из нас Новую Жизнь?[8]

- Нет, сэр, - сказал мистер Арчер.

*   *   *   *   *   *   *   *   *

Здесь хроникер Лиги Длинного Лука приходит-таки к концу своих исключительно бесплодных и недоходных трудов, так, пожалуй, и не добравшись до начала. Читатель, может статься, понадеялся, что эта история будет подобна мирозданию, которое, кончаясь, объясняет свое начало. Но читатель давно уже спит после трудов и испытаний, выпавших в этом деле на его долю; автор же слишком тактичен, чтобы поинтересоваться, на сколь ранней стадии повествования было найдено это всеудовлетворяющее решение. Он не знает, безмятежен ли был сон, и какие сны в том сне приснились, омрачался ли он тенями образов его – автора – собственных частных и уютных кошмаров: орудийных башен, одетых в крылатые краски утра, или замков, шествующих над сумрачными лугами, подобно живым чудовищам, или свиней в оперении херувимов, или согнутых в луки лесов, или огненной реки, текущей через темные земли. Образы по природе своей беззащитны, если не находят ответа в чьем-то воображении, и дурашливый писец Длинного лука не совершит последней глупости, пытаясь защитить свои мечты. Он решился, наконец согнуть лук и пустить стрелу в воздух, и вовсе не намерен искать ее в дубовых лесах по всей округе, или вздрагивать от мысли найти свой убийственный снаряд воткнувшимся в сердце друга. Лук у него игрушечный, а когда мальчик стреляет из такого лука, очень трудно бывает найти стрелу… или мальчика.

Глава II

Глава III

Глава V

Глава VII

Tолько не нажимай на красную кнопочку