Век живи, век учись, а разультат ты и сам знаешь

Гад Болеславский

First Love

Когда-то лет сто тому назад, когда мне было тринадцать, а не сорок был вечер. За окном тихо, как в замедленном кино падал снег. И было странное ощущение будто бы черепичные крыши и дым из труб и нарочито живописные ветки старого дерева, весь этот пейзаж украинского провинциального городка нагло содрали у Брейгеля. В окнах дома напротив горит свет, мелькают тени. Внизу растянувшись на льду копошится пытаясь встать жирная тетка. Из щели незаклеенного окна тянет сквозняком и нестерпимо жарят раскаленные батареи. Слышен скрежет трамвая на повороте и скрип расхлябанного паркета и такой же расхлябанной старой деревянной кровати, дверей и дверец. Тихо, как таракан лапками, шуршат часы на фанерном письменном столе в углу за шкафом. На дешевых обоях автопортрет Дюрера из журнала Огонек и чей-то добросовестный набросок мудрого Эйнштейна. Нелепо выкрашенные моим отцом книжные шкафы набитые правильными книгами. Дурацкий коврик с верблюдами -двенадцать квадратных метров моего детства. И главное ощущение что впереди яркая. красивая жизнь, удивительная любовь и еще я не знаю что, но что-то очень хорошее.

Когда-то лет сто тому назад, когда мне было тринадцать, а не сорок в окне дома напротив я увидел женщину. Совершенно голая она стояла у окна вытирая мокрые волосы. Она казалась мне безумно красивой. Ее падающие на плечи черные вьющиеся волосы, грудь и особенно черный треугольник между ногами притягивали меня, как гравитационный коллапс. Казалось еще немного и я перелечу через улицу и исчезну в этом треугольнике, как в Бермудах навсегда. Но женщина отошла от окна. Исчез притягательный треугольник. А вместе с ним исчез и покой. Моя комната, мой тихий угол, шкафы набитые книгами, портрет Эйнштейна, все, все, что доставляло мне радость стало мне ненавистно. Только окно отныне имело для меня значение. Я забросил книги и хуже того уроки. Как прикованный я часами стоял у окна. Я выучил часы ее работы и знал когда она возвращается и когда ложится спать. Я мечтал опять увидеть ее голой, я мечтал обладать этой женщиной. Меня не смущали ни ее дурацкое ярко зеленое пальто, ни похожая на репейник красная шапочка, демонстрирующие вопиющую безвкусицу. Ничто не могло разрушить мою любовь. Иногда, примерно раз в две недели в ее окне появлялся какой-то лысеющий тип. В черных семейных трусах и голубой майке он с хозяйским видом расхаживал по квартире, почесывая толстый живот. Она хлопотала и крутилась вокруг него, как паршивая собачонка. Я проклинал ее, злился на нее. Я ненавидел и любил ее. Они ужинали на кухне. Он многократно наполнял свой стакан водкой. Потом на шторах ее спальни появлялись их тени и гас свет. Разбитый и уничтоженный я с отчаяньем смотрел на темное окно. Минут через пять - десять в глубине ее квартиры, по-видимому, в ванной загорался свет, мелькал ее силуэт и затем свет гас уже до утра. Так прошло несколько месяцев. Потихоньку жизнь моя наладилась. Я все еще мечтал о ней, но уже мог заниматься и читать. Как-то я сидел решая какую-то задачку. Задача не получалась и я злился. Вдруг в дверь позвонили. В полумраке лестничной клетки я увидел женщину в фосфоресцирующей шапке - репейник и зеленом пальто. Нет сомнений это была она.

- Энергосбыт. Проверка электросчетчиков - сказала моя любовь низким, сиплым голосом. Я ужаснулся, у моей любви не могло быть такого голоса. Я включил свет и впустил ее. Моя любовь осмотрела счетчик, достала из сумки какую-то амбарную книгу и стала быстро что-то писать. Пока она писала я мог спокойно рассмотреть ее. С черных волос были недавно сняты бигуди. Лоб пересекали безобразные морщины. У корней волос на лбу были видны следы черной краски. Глаза тонули в черноте грима. Сердитые тонкие губы фосфоресцировали в тон с шапочкой. Подбородок украшала поросшая волосами крупная бородавка. Она кончила писать, подняла голову и поймала мой изучающий взгляд.

Тебе чего, мальчик?- спросила она. Я молча отрицательно затряс головой. Она ушла. Я захлопнул дверь. Я не любил ее и я был счастлив.

Tолько не нажимай на красную кнопочку